Известная мудрость гласит: заслышав цокот копыт, не стоит тут же думать о зебре. Это значит, что неразумно искать экзотических объяснений чему-либо, что может быть объяснено куда более вероятными причинами. Как учил Уильям Оккам (1285–1347), «не следует умножать сущности сверх необходимого». К примеру, в комнате исчезла конфета. Вряд ли маму удовлетворит объяснение игравшегося там ребенка о связи этого явления с деятельностью фей, гномов, инопланетян, параллельных вселенных, торсионных полей и т.п.

Простейшее объяснение наиболее вероятно. Этот принцип, получивший название «Бритва Оккама», известный критик атеизма Френсис Бекон (1561–1626) заложил в основание формируемого им научного метода в форме «методологического материализма»: в сфере естествознания не следует прибегать к ссылкам на сверхъестественное. Это послужило отправной точкой к открытию фундаментальных законов мироздания. При этом ни у самого Бекона, ни у его последователей (таких как Коперник, Ньютон, Кеплер, Паскаль и др.) не возникало вопроса о том, откуда взялись эти законы – они установлены всемогущим и всеведущим Творцом.

Впоследствии же атеисты вывернули этот принцип наизнанку («Подмена тезиса»), заявив, что раз законы природы можно изучать без обращения к сверхъестественному, то и говорить о существовании сверхъестественного бессмысленно. Так, когда Наполеон задал Лапласу (1749–1827) вопрос, почему в его «Небесной механике», в отличие от трудов Лагранжа (по более распространенной версии – Ньютона), не упоминается Бог, тот гордо заявил: «Я не нуждался в этой гипотезе». В итоге методологический материализм был заменен на идеологический материализм, ставший новым лицом атеизма.

Действительно, изучение установленных Творцом законов не требует знания о Самом Творце, подобно тому, как изучение правил игры в шахматы не требует знания о том, кто изобрел эту игру и установил ее правила. Но слишком уж многое оказывается за пределами научного метода, будучи необъяснимо с материалистической точки зрения – начиная с вопросов происхождения вселенной, жизни и сознания, и заканчивая существованием самих этих законов. Понятно, что любой факт можно совместить с любой теорией путем принятия дополнительных допущений (тех самых множимых сущностей, от которых предостерегал Оккам). Но верность догмам идеологического материализма требует постоянного увеличения умозрительных гипотез, не поддающихся научному исследованию – большой взрыв, первичный бульон, темная материя, темная энергия и т.п. Боюсь, теперь очередь – за «темной гравитацией». В общем, атеистическая наука – дело темное.

Другим ярким примером подмены возможного вероятным может служить популярное стремление объяснить все существующие проблемы злонамеренной и целенаправленной деятельностью некоего тайного мирового правительства («Ссылка на заговор»). Действительно, со времен грехопадения все идет не так, как должно – творение стало заложником «рабства тлению» (Римлянам 8:21). Но, как было сказано еще у Гёте (1749–1832), «недоразумения и небрежность создают больше путаницы в этом мире, чем хитрость и злоба».

По аналогии с «Бритвой Оккама» данное положение получило название «Бритва Хэнлона». Оно гласит: «Никогда не приписывайте злому умыслу то, что вполне можно объяснить глупостью». Или, говоря словами Виктора Пелевина, куда вероятнее, что «миром правит не тайная ложа, а явная лажа».В любом случае, делая какой-либо логический вывод, нам всегда следует давать себе отчет: является ли этот вывод необходимым или же только вероятным, а то и вовсе всего лишь возможным?