• Статьи
  • Вопросы и ответы
  • Обучение
  • Библиотека
  • ENG
  • Небеса, по которым мы так тоскуем

    0 709

    Питер Крифт

    ВВЕДЕНИЕ
    ГЛАВА 1
    ГЛАВА 2
    ГЛАВА 3
    ГЛАВА 4


    ГЛАВА 4

    ПОИСКИ КОНЧИЛИСЬ. НЕБЕСНАЯ РАДОСТЬ

    Пока мы исследовали жажду; исследуем и напиток. Пока мы рассматривали путь, посмотрим и на прекрасный замок. Мы размышляли о месте ссылки, о тоске по дому. Каков же дом?

    КАРТА РАДОСТИ

    Сейчас мы займемся небесной радостью, удовлетворяющей голод сердца. Но ведь и счастье, даже удовольствие как-то заглушает этот голод. Чтобы различить их, начертим карту души.

    Представим «я» как ущелье, у него — два склона, сходятся они только внизу. Один склон — познание, другой — ощущение. Греки проецировали их на Аполлона и Диониса, богов неба и земли, солнца и растительности. Поэтому Ницше называл рациональное в нас «аполлоническим», иррациональное — «дионисийским» (1). Жизнь нашего «я» — огонь, дающий и свет (Аполлон), и тепло (Дионис).

    Разделим ущелье на три уровня. Самый поверхностный, верхний — это тело, вернее — одушевленное тело (ведь мы — живые тела, а не трупы). На этом уровне склоны далеко друг от друга, они четко разделены. Справа — способность чувств получать какие-то данные, слева — инстинкт, побуждающий стремиться к удовольствию, избегать боли (именно его последовательный Фрейд счел основным нашим движителем).

    На следующем уровне, посередине — самая душа, т. е. сознание, мысли, чувства. Они познают истину и стремятся к счастью. Счастье глубже удовольствия, как постижение истины глубже чисто чувственных данных. Здесь аполлоническое и дионисийское различны, но ближе друг к другу. Чем глубже знание, тем больше от него счастья, тогда как чувственное восприятие может и не приносить удовольствия.

    Глубже всего дух. Здесь, по дну ущелья, бегут живые воды. Многие вообще не догадываются об этом уровне; немало и таких, кто не знает о среднем, втором, и видит в себе (а чаще — в других) только организм, усложненное животное. Словом, получается шесть представлений о человеке. Первые три в основном западные: 1) человек — только организм (это называется материализмом), 2) у него есть тело и душа (дуализм), 3) у него есть дух, душа, тело (так по Библии). Другие три — восточные: 4) тела на самом деле нет, 5) нет и души, 6) нет ничего. Четвертое возможно в индуизме, если относить тело к мнимостям, «майе». Пятое, видимо, есть в Упанишадах — истинное «я» только дух (атман), а он — то же самое, что Бог (брахман), «тат твам аси», «ты — это». Реален только брахман, только дух. Шестое — буддизм с его учением об «анатта» или «неатмане».

    Теперь начертим другую карту.

    Здесь те же три уровня глубины, но у каждого — по три раздела, как бы по три сектора. Иоанн Богослов называет их «жизнью», «светом» и «любовью», индуизм — «сат», «чит» и «ананда» (2) (все — атрибуты атмана — брахмана), христианское же богословие укореняет их в трех Лицах Троицы (Отец — источник всякого бытия; Сын — Логос, слово Божье, разум Божий; Дух Святой — блаженство Их любви). Именно в этих трех вещах мы и нуждаемся; жить без каждой из них невозможно, недостойно или невыносимо. Без бытия невозможно жить, без понимания — недостойно, без любви мы жизни не вынесем.

    Жизнь души и тела, вместе, Новый Завет называет «биос», жизнью естественной. Жизнь духа — больше естественной, и зовется она «зоэ». Если мы выберем ее, дух наш будет сопричастен жизни Бога Отца, источника всякой жизни. Духовное знание станет сопричастным Богу — Слову, ибо Он — «свет истинный, Который просвещает всякого человека, приходящего в мир» (Ин 1:9). А духовная радость сопричастна Святому Духу — любви между Отцом и Сыном.

    Тело связывает нас с тем, что меньше нас (материальный мир), душа — с нами самими, дух — с тем, что больше (с Богом). Вот почему мы обычно открываем настоящего, живого Бога и собственный наш дух одновременно и не можем найти своей глубочайшей глубины, пока не нашли Бога.

    По Богу тоскует наш дух, даже если душа об этом не знает. У нас — шесть стремлений, шесть жажд. На уровне тела мы жаждем удовольствий и опыта чувств (любопытство); на уровне души — счастья и знания; на уровне духа — радости и мудрости. Первые идут от мира, вторые — от нас (хотя многие тщетно ищут их в мире), третьи — от Бога (хотя многие тщетно ищут их в мире или в себе).

    Удовольствия и ощущения — пузыри на поверхности; счастье и знание — подводные течения; радость и мудрость — сокровища на самом дне.

    Каждая ступень глубже предыдущей. Знание — вроде рентгеновских лучей для чувственного восприятия; за внешним оно различает структуру, скелет, костяк. Мудрость, в свою очередь, открывает самую суть, самые смысл и ценность того, что знает знание. Точно так же счастье — глубже удовольствия; мы видим это, когда счастливы, хотя нам больно (да, счастливы — спросите любую мать). А радость глубже счастья, ибо она остается, когда мы страдаем душой. Есть чувства, которые глубже чувств, как есть доводы, которых не может знать разум (помните, у Паскаля?).

    Дух может радоваться, когда страдает душа, но обычно радость переливается в душу и даже в тело. Тот, кто обрел духовную радость, здоровее психически и физически (например, ему можно меньше спать, он лучше сопротивляется болезням). Однако истинный дом радости — дух. Душа испытывает ее лишь потому, что жива духом, как тело живо душой. Чувство радости — не сама радость, а ее избыток, перелившийся в душу; не волна, а след ее на песке.

    Далеко не всякий знает, что такое дух и чем отличается он от души. Какая, в сущности, разница? Очень простая — между жизнью и смертью. Тело мертво без души, душа — без духа. Тело без души, «тело» внешне — совсем такое же. Сразу же после смерти ни вес его, ни объем, ни рост не меняются, а жизни в нем нет. Душа — не что-то отдельное, не особый предмет, она — жизнь этого тела. Точно так же душа без духа мертва, но она и думает (мертвые мысли) и чувствует (мертвые чувства), только жизни в ней нет. Если вы хотите увидеть мертвые или умирающие души, выйдите на улицу.

    Греческая философия (во всяком случае, традиция Сократа и Платона) учит, что душа бессмертна. Писание этому не учит: бессмертен только Бог (3). Мы же обретаем бессмертие не пассивно — не потому что родились, но актом свободного выбора, «рождаемся заново» (4). Если бы Господь Своим чудом не воскресил мертвых, надежды на бессмертие не было бы (5). Бессмертна не только душа, бессмертно тело (6). Наконец, душа не бессмертна, она смертна (7). Ад означает именно это, смерть души.

    Смерть тела не воздействует на дух, она только проясняет, что же он выбрал — с Богом или против Бога. Если дух жив, душа очищается смертью.

    У духа только две возможности, ибо он стоит лицом к лицу с абсолютом, с Богом. Выбор его абсолютен: «да» или «нет». (Вот почему совесть, голос духа, так сурова). Льюис имеет в виду дух, когда пишет: «В конце концов, есть только два рода людей. Одни говорят Богу: "Да будет воля Твоя", другим Бог говорит: "Да будет твоя воля"» (8).

    У души возможностей много, наши мысли и чувства — разных цветов, не только черные и белые. Тело же совсем рассыпчатое, оно — часть материального мира.

    Именно дух решает, кто мы. Именно там, в самой глубине, я — это «я». Наши дионисийские и аполлонические половинки — еще не личность, не целое. Где же они соединяются? Неужели мы просто склеены из двух кусков? Нет, мы едины, но только на самом дне, где сходятся склоны ущелья. Фланнери О'Коннор пишет: «Все, что движется вверх, должно соединиться в Боге» (9); точно так же все, что движется вглубь, должно соединиться в духе, сообразном Богу. Наше «я» отражает Божье «Я есмь». Это и есть наш дух, наше сердце (так называет его Писание), самая сердцевина и самая глубина.

    Здесь, на дне ущелья, и смешиваются живые воды. Глубочайшая радость и есть глубочайшая мудрость. Счастье само по себе — не знание, а вот радость — это мудрость, мудрость — это радость. Причина такого единства в том, что мудрость и радость, в отличие от счастья и знания, обращены не к абстракции, и действует здесь не абстрактная наша способность. Скорее можно сказать, что живое сердце соприкасается здесь с живым Богом, жизнь — с Жизнью, дух — с Духом, я — с «Ты». «Бездна бездну призывает» (Пс 41:7).

    Писание учит нас познавать Господа не умом, а сердцем. «Познавать» значит в Библии «любить», даже физически любить: «Адам познал Еву, и она зачала» (Быт 4:1). Зачала она не концепцию, но ребенка, живую душу. На духовном уровне, как это ни удивительно и ни дивно, Бог хочет познать нас, и от этой любви родимся мы сами, наша новая личность, наш новый удел. Мы — матери самим себе. Сейчас мы — лишь утроба, или сырье, или «потенция». А вот отцами себе мы стать не можем. Такое желание — эдипов комплекс, мечта о том, чтобы отделаться от отца, стать своим отцом, своим Богом. Наш первый, «первородный» грех в том, что мы отказываем Богу, когда Он к нам сватается. И получаем бесплодие, а там — и «тьму внешнюю» (Мф 8:12), единственную альтернативу радости.

    РАЙСКОЕ В РАДОСТИ

    Радость приходит не из этого мира, не через тело (как удовольствие) и не из нашего «я», через душу (как счастье), но от Бога, через дух, и потому у нее райский привкус. В чистом, небесном виде ее на земле не бывает, но мысленно мы можем очистить небесное в ней от земного. Что же в ней небесного?

    Прежде всего она непременна и неизменна как Бог. Ведь Бог не только «есть» — Он не может быть или стать иным. Вот мы меняемся и теряем радость, но сама по себе она не меняется и не исчезает. Когда она придет к нам, мы дивимся, она кажется новой, но и старой, древней, всегдашней. Как бы поздно она ни пришла, она — от начала времен. «Поздно возлюбил я тебя, красота столь древняя и столь новая!» (10) Ни удовольствие, ни счастье к вечности не отсылают.

    Кроме того, всегда кажется, что она запоздала («поздно возлюбил я тебя...»). Вечность всегда приходит и позже, и раньше времени: позже, ибо без нее мы попусту тратили время; раньше, ибо она поражает, удивляет нас. Она потрясает как Воплощение. Вообще она подозрительно на Него похожа.

    Поражает она и потому, что приходит в дух, а не в душу. Душой мы хоть как-то владеем, духом — нет. Это дух управляет душой. Мы в какой-то мере властны над удовольствием и над счастьем; радость — Божий дар в самом чистом виде. Душа точно так же не властна над радостью, как тело не властно над счастьем. Думая иначе, мы сведем радость к счастью, счастье — к удовольствию.

    Однако радость не стоит, не застаивается в духе. Дух вообще в движении, и радость истекает из него во все стороны, т. е. обратно, к Богу (хвала), к ближним и к нам самим, в душу (радостные чувства и мысли), и тело (удовольствие и здоровье). Радуясь, мы предвкушаем рай.

    То, что мы называем удовольствиями, — едва заметные, отдаленные порождения сил, которые творческая сила Бога излила в материю, когда Бог творил миры. Даже в таком, отфильтрованном виде они велики для нас, нам с ними не справиться. Что же будет, если мы отопьем из источника, чья вода опьяняет и разлитая по земле? И все же я верю, что именно это ждет нас. Весь человек, целиком, будет пить из источника радости. Радость спасенной души, как вода через край, перельется в прославленное тело. Августин называет это «torrens voluptatis» (11) .

    Радость чувствует себя дома только там, у Бога. Мы — Божьи колонии, Он их посещает. Огонь Его сходит в воздух нашего духа, даже в воды души, даже в землю тела. Ощущение радости — воронка от метеора, который пронесся сквозь атмосферу, сквозь море, на самое дно.

    Другое райское свойство радости — в том, что у нее, как у Бога, нет никакой «оппозиции», противоположности, пары (Сатана — не «плохой Бог», а плохой ангел). Удовольствию противопоставлена боль, счастью — страдание, несчастье. У радости нет конечной, определенной оппозиции, ибо радость по сути своей бесконечна.

    В обычной речи мы часто называем радостью очень большое счастье. Тогда оппозиция есть — горе, печаль, скорбь. Что же до радости в истинном смысле слова, полное ее отсутствие гораздо хуже горя. Собственно говоря, это — ад.

    Радость — небесная жизнь. Ад не горькая или несчастная жизнь, а вечная смерть (так говорит Писание). Ад — пустота, чьи очертания определяются лишь тем, чего в ней нет, а нет в ней, совершенно нет Бога, тем самым — света, жизни и любви. Описать ад нельзя. Все, что можно описать и определить, — между тьмой и светом. Чистый свет ничем не освещен, и определить Бога — как осветить солнце фонариком. Но и полная тьма ничем не освещена, иначе она не была бы полной. Ад существует, так сказал Христос, но что он такое, мы знать не можем.

    Еще одно небесное свойство радости — избыточность; ее как бы больше, чем нужно. Удовольствия — меньше, чем нужно, это чувство никак не насытишь.

    Счастья — столько, сколько нужно; отсюда — довольство и покой. А вот радость хлещет через край, проливается, переливается. Пресовершеннейший Бог Отец «выходит из Себя», порождая Слово без всякой нужды, из чистой щедрости. Троица по той же причине творит мир. Так и радость, самодостаточная, как счастье, выходит за свой предел, требуя хвалы и ликования (12).

    «Хвала», «ликование», «слава» режут слух в наши дни — как это все старомодно! Тем хуже для наших дней. Если тяга к равенству означает, что мы ни на кого и ни на что не можем смотреть снизу вверх, мы обречены на духовный голод. Хвала — насущная, хотя и непрактичная потребность. Славить Бога — совсем не то же самое, что похвалить вкусное блюдо или футбольную команду. Хваля и славя, мы не выражаем произвольные, субъективные чувства, а признаем объективную, достохвальную ценность. Мы восхищаемся закатом не потому, что он доставил нам удовольствие, а потому, что он такой. Мы славим Бога, ибо Он славен.

    Славим мы и радость, и это вполне законно, пока такая хвала не подменит хвалы Богу. Нет гимнов во славу корнфлексам или во славу секса, а во славу радости — есть:

    Радость, пламя неземное,
    Райский дух, слетевший к нам,
    Опьяненные тобою,
    Мы вошли в Твой светлый храм
    (13).

    МАЯТНИК

    Человеческая жизнь, словно маятник, качается между поисками счастья и довольством. Одна из самых острых наших проблем — что выбрать, скуку или риск. Пенсионеры и утописты знают, как быстро могут наскучить довольство и покой. Вот почему благополучные, праздные цивилизации, вроде нас или позднего Рима, так любят сильные ощущения. Но удовольствия все равно не наищешься. Платон сравнил это с дырявой бочкой (14). Нам все мало, приходится увеличивать дозу. В конце концов, мы устаем и обращаемся к культуре покоя. Радости нет ни так, ни так, маятник качается, сердце неспокойно.

    Теперь мы на все лады стараемся достичь душевного мира, ибо предыдущее поколение искало наслаждений, главным образом — в блуде и в пьянстве. Не случайно почти все восточные религии, внезапно распространившиеся здесь, в Америке, запрещают пить и строго ограничивают половую жизнь. Однако нет сомнения, что и мир душевный надоест, и мы снова кинемся со скуки на поиски острых ощущений. Восточный путь к покою через мистический опыт и преображение души — лишь субъективный вариант западного пути, через социальную утопию. Как все утопии, оба пути заходят в тупик, достигнув цели. Пока мы стремимся к ней, жизнь осмысленна; когда мы ее достигнем, напряжение падает, творческий пыл сменяется пресным довольством, и душа наша восстает. Так маятник и качается, пока она не погибнет или не обретет полную, истинную жизнь.

    Знаменитые рассуждения Кьеркегора о «трех ступенях», трех типах жизни — как раз об этом. Под «эстетической жизнью» он подразумевает не поиски красоты, а тягу к наслаждению, бегство от скуки; кончается она пустотой, бессмысленностью, отчаянием. «Этическая жизнь» (речь идет не о социальной оценке, а о чистой совести) приводит к фарисейскому самодовольству и мещанскому благополучию. Пример «эстета» — дон Жуан, пример «этика» — почтенный судья, спокойный и довольный, которому неведомы ни тяга к бесконечному, ни дивный трепет перед тайной (15).

    Третья ступень, «религиозная» — это не культ, не закон, не церковность, а живое общение с Богом. Такая жизнь конкретна и динамична как эстетическая (этическая — статична и абстрактна). Этический человек любит праведность, религиозный — Бога. Этика сама по себе не дает нам радости, ибо источник радости — в Боге, и только живая связь с Ним радостна. Только радость выводит за пределы дилеммы «покой или провал».

    Образ маятника поможет понять и другого основателя экзистенциальной философии, Фридриха Ницше. Он обнаружил в современной жизни то же прискорбное раздвоение; его «дионисийское» близко к «эстетическому», «аполлоническое» — к «этическому» (16). Дионис, бог земли, лозы, произрастания, олицетворяет темную, колдовскую, гибельную жизнь страстей и похотей. Аполлон, бог солнца и света, олицетворяет разум и правду, свет и порядок. Вот густая, наваристая похлебка — не разберешь, что в ней, зато сытно. Вот прозрачный бульон, жидкий супчик — все видно, а не наешься.

    Образцы красоты у Ницше завораживают, но и разрушают, как Дионис, сводивший с ума своих поклонниц и растерзанный врагами олимпийских богов. Мученик своего бога, Ницше разделил его горестную судьбу — разум его к концу жизни истерзало безумие. Образы же добра скучны у него, пресны, бесцветны. Снова приходится выбирать между беспокойным восторгом и лишенным восторга покоем.

    Неужели добро, разумность и мир всегда непременно скучны? Что-то случилось на перегоне от Спенсера к Мильтону — у Спенсера добро пленительно, прелестно, тогда как Мильтон не может изобразить Бога более привлекательным, чем сатана. Вероятно, из современных писателей только у Чарльза Уильямса, Толкина и Льюиса добро занимательней зла (четвертый — Честертон). Уильямс говорит о «поражающем добре», Толкин — о силе света и радости, а христоподобный лев, Аслан, — «не ручной (...) но хороший» (17). Ханна Арендт и Макс Пикар считают, что Гитлер показал нынешним людям всю скуку и пошлость зла (18). Алан Уоттс говорит, что христианское богословие оскорбляет в XX веке не столько разум или нравственность, сколько вкус, очень уж непривлекателен, некрасив там Бог (19). Ничего не поделаешь, скучные и пошлые люди могут себе представить только скучного и пошлого Бога.

    Наверное, приличных, набожных людей так тянет к пьянству, разврату, насилию, азартным играм, потому что они живут спокойно, но не радостно. Им не хватает того, что есть в радости, но не в довольстве — не хватает движения, страстности, жизни. Скупость, черствость, властолюбие редко искушают их — зачем еще как-то упорядочивать свою жизнь? То ли дело уйти от себя, предаться если не Богу, так хоть страсти, если не таинству света, так хоть тайне тьмы! Общее правило — такое: то, чего нам недостает до радости, мы ищем, как вода ищет русла, магнит — железа. Если мы не находим этого там, где надо — в живом и любовном общении с Богом, — мы будем искать там, где не надо, там, где этого и нет — в миру.

    В удовольствии есть некая живость, но нет покоя; в счастье есть покой, но живость сменяется сонным довольством. Только в радости есть и покой и живость, нет беспокойства и сонливости (я употребляю здесь слово «счастье» в обычном, привычном смысле; Аристотель обозначает так активное состояние души, что-то вроде «радости») (20).

    Радость — не равновесие и не беспокойство. Покой ее живее волнения и много спокойнее сна, ибо это — не глубокий сон, а глубокое бодрствование. Когда мы бодрствуем от возбуждения, мы растрачиваем духовную силу, тратим ее на будущее, в обход настоящего. Радуясь, мы утверждаем настоящее, мы сосредоточены на единственно реальном времени (ведь прошлого уже нет, будущего — еще). «Вы думаете, — говорит Кьеркегор, — что только беспокойный дух жив, тогда как (...) поистине жив только дух спокойный» (21).

    Такое состояние — словно свет: мы движемся быстрее материи, но без волнения, без шума. В удовольствии мы беспокойно движемся куда-то, не достигая цели; в счастье — отдыхаем там, где цель; в радости — движемся в самой цели, в точке. Удовольствие — как работа, счастье — как сон, радость — как игра. Удовольствие — как действие, счастье — как отдых, радость — как созерцание. Удовольствие — река, текущая в море; счастье — штиль на море; радость — прекрасная пляска волн.

    РАДОСТЬ И СЛЕЗЫ

    Теперь мы поймем, почему от радости плачут. Радость — не довольство, не полнота, а сверхполнота; излишек бьет вверх, вроде фонтана. Сосуд наш мал для нее, как малы ветхие мехи для нового вина. Слезы и есть этот фонтан. Новое вино — от Бога, бренной плоти его не вынести. Нельзя видеть Бога лицом к лицу — и остаться живым (22). Вот мы и стремимся к блаженной смерти.

    Законы термодинамики гласят, что физическая энергия стремится к распространению. Законы любви гласят, что добро тоже «естественно желает распространиться» (23). И там, и тут мы видим творчество. Бог создал мир не потому, что это разумно или «практично», а просто от радости. Мир преизбыточен, как чудище. Он полон чудищ — неужели нам кажется, что все эти звезды, все расстояния нужны? Последний, неопровержимый довод — это страус. Каждому богослову надо бы пойти в зоологический сад и посмотреть на обезьяну-носача или на «светлогорящего тигра».

    Великий художник тоже творит не по необходимости, а от радости. Это не значит, что он непременно счастлив. Творческий акт может быть мучительным, как роды или покаяние. Но мучение здесь радостно. Такие слезы мы предпочтем любой улыбке. Радость «разбивает сердце», сосуд наших чувств. Она больше нас; не она — в нас, а мы — в ней: «Войди в радость господина твоего» (Мф 25:21). Даже у язычников Юпитер очень большой бог, он больше мира.

    Радость, которая больше мира и подобна богу, мы найдем в мифах и сказках. Она не вмещается в рамку сюжета. Толкин назвал ее «благой катастрофой» — счастливой развязкой, разбивающей сердце. Он пишет:

    «Волшебная история, где радость доброго "поворота" хоть сколько-нибудь удалась, не может быть совершенно бездарной, даже если основная идея сказания не слишком ясна. Даже сказку Эндрю Лэнга "Принц Пригио", неудачную во многих других отношениях, спасает радость Счастливой Развязки. Когда "каждый рыцарь восстал живым, поднял свой меч и крикнул: "Да здравствует принц Пригио!" — тогда появляется радость, которая обладает странным волшебным и мистическим свойством, и она много важнее, чем описанное событие само по себе. Этого не случилось бы, будь сказка "Принц Пригио" совершенно чужда настоящей серьезной фантазии, намного более серьезной, чем сама по себе история Лэнга, легкомысленная, изысканная, изощренная и ироничная.

    Из истинных волшебных историй приходит к нам более могучий и более острый эффект. В таких историях, когда наступает неожиданный "поворот", мы чувствуем пронзительное мгновение радости, которая разрывает нам грудь — и тогда раздвигается на миг сказочный занавес, и за ним открывается свет.

    Семь лет я служила тебе и во имя твое,
    Взошла на ледовые горы во имя твое,
    Рубаху в крови я носила во имя твое

    Ужель не очнешься и не обернешься на слово мое?
    Он услышал
    и обернулся к ней» (24).

    Когда разбивается сeрдце, это — экстаз, «эк-стасис»; мы «стоим вне самих себя», умираем и воскресаем. Мы умерли (вышли из себя), но мы живем (мы стоим). Поэты и влюбленные всегда знали, что радость — и жизнь, и смерть.

    Великий миф может дать нам это, и волшебная сказка, и прекрасная музыка, и пылкая любовь. Мы теряем себя, мы становимся музыкой, красотой, любовью. Когда это случается (скажем, когда вас спросят, кто вы, и вы уже не можете ответить, что вы — человек, слушающий музыку), вы радуетесь и боитесь. Радуетесь — что сбежали от себя, боитесь — что не можете вернуться.

    САМОЗАБВЕНИЕ - ВСЕОБЩИЙ ЗАКОН

    В самозабвенной радости, как в самозабвенной любви, мы получаем возможность смотреть на все с особенной точки зрения, и субъективный наш взгляд сливается с субъективной реальностью. Мы глядим в окно на самый закон сущего. Все на свете — материя и дух, человек и Бог — живет вне себя. Когда Иоанн Креститель взыграл во чреве, услышав слова Марии, он совершал космическое действо (Лк 1). Пляска в утробе — как небо в сердце, небеса в сердце земли. Такой вот прыжок — то место в сказке, когда все «вдруг» поворачивается к лучшему.

    Христианство — религия прыжков. В других религиях царят божественный закон и человеческие усилия или божественный покой и человеческое счастье, у нас же снова и снова скачет Бог; скачут и люди. Прежде всего Бог вечно выскакивает из Себя — в Себя. Каждое Лицо Троицы самозабвенно отдает Себя другому.

    «Ибо, отдавая себя, мы ближе всего к ритму тварного, да и всякого бытия. Предвечное Слово отдает Себя в жертву не только на Голгофе. В свой смертный час наш Спаситель "совершил на холодных окраинах то, что делал во славе и радости у Себя дома"» (25).

    Рожденный Бог предвечно предает Себя Богу рождающему; и Отец славит Сына, как Сын славит Отца (Ин 17:1, 4, 5). Со всем смирением мирянина посмею согласиться с тем, что «Бог любит Себя не как Себя, а как Благо, и если бы было на свете большее благо, Он возлюбил бы его, а не Себя. Всюду, от высших до низших, "я" существует лишь для того, чтобы мы его отдали, и становится от этого еще более собою, чтобы мы полнее отдали его, и так без конца» (26).

    Кроме того, сотворение мира — прыжок от небытия к бытию. Сделать что-то из чего-то — как идти или гулять; создать из ничего — как прыгнуть. В человеческом творчестве и тут есть отдаленное подобие; при всех своих предпосылках, творческая идея возникает не постепенно, а внезапно и непредсказуемо.

    Всякое рождение, сколь угодно медленное — прыжок из небытия и бытие. Вот почему Христос избрал этот образ для спасения, когда говорил с Никодимом (Ин 3:3). Спасение, новое рождение, освящающая благодать — все выражает одно и то же, то самое, о чем и возвещает христианство: обожение человека через вочеловечение Бога. Человек может прыгнуть к Богу, ибо Сам Бог прыгнул к нам, людям. Речь идет не только о нравственном усовершенствовании, не только о повороте разума, но и о том, чтобы «войти в Царство», разделить с Богом Его сверхъестественную, вечную жизнь. Мы прыгаем в духовную жизнь из духовной смерти, а это никак не меньше, чем прыгнуть из физической смерти в физическую жизнь.

    Прыжок и воплощение, перенесшее вечную жизнь сюда, во время. Представьте только, Бог прыгнул через бездну, с утеса вечности на утес времени!

    Прыжок и сама вера. Отвечая Богу, мы как бы принимаем предложение, иначе жених не сможет стать мужем, оплодотворить нас, дать нам новую жизнь. Бог просит нас не о том, чтобы мы постарались хоть немного лучше выполнять Его законы, и не о том, чтобы мы ставили мистические опыты, а о том, чтобы мы беззаботно отдались Ему, самозабвенно «выскочили из себя».

    Когда речь идет о нашей участи, о небесной радости, в Писании очень много таких образов. Пришествие Сына Человеческого — как молния (Мф 24:27). «Они воссияют как искры, бегущие по стеблю» (Прем 3:7). Жизнь Божья — не божественный покой, а божественное делание. «Отец Мой доныне делает, и Я делаю» (Ин 5:17).

    Мы кидаемся к Богу, потому что Он кинулся к нам на помощь, а кинулся Он потому, что Он вечно скачет, как блоха в цирке. Все, что только есть на свете, — космическая пляска, самозабвенные прыжки. Бог тянет нас в хоровод. «Всюду, от высших до низших, "я" существует лишь для того, чтобы мы его отдали, и становится от этого еще более собою, чтобы мы полнее отдали его, и так без конца. Это — не закон небес, от которого можно уклониться на земле, и не земной закон, от которого мы уйдем в спасении. За его пределами не земля, не природа, не "обычная жизнь", а просто ад» (27). Даже ад, и тот зависит от вселенской пляски: «Но и ад обязан ему лишь единственной своей реальностью. Страшная замкнутость в себе — лишь производное от самоотдачи, реальности абсолютной. Эту форму принимает тьма внешняя, облекая и очерчивая то, что есть, то, что обладает формой и своей природой» (28). Небо — феникс, рождающийся из своего же пепла. Ад — удав, сжимающий в кольцах, нет — поедающий самого себя. Небо — центробежно, ад — центростремителен. Небо — распахнуто, ад — закрыт наглухо. Небо — фонтан, ад — вода в уборной. Небо — стремление, ад — жадность. Небо — любовь, ад — похоть. Ад хватает, чтобы уподобиться Богу, небо дает, отдает свое, Божье, «ибо в вас должны быть те же чувствования, какие и во Христе Иисусе: Он, будучи образом Божьим, не почитал хищением быть равным Богу; но уничижил Себя Самого, приняв образ раба» (Фил 2:5-7).

    Все, что в нем действительно есть, ад заимствует у неба. Он — обезьяна небес. Духовная смерть притворяется самозабвением, смертью самости, «смертью в жизнь». На самом же деле они различны, как самоубийца и мученик. Их часто путают, но они противоположны друг другу. Убивая себя, самоубийца убивает все. Он так ненавидит все на свете, что готов это уничтожить. Мученик же так все любит, что готов за это умереть. Мученик любит что-то больше, чем себя, и самозабвенно отождествляет себя с тем, что любит.

    Мучеником должен быть каждый. Как священник или монах, мученик — зеркало, образчик Истины. Главная наша цель, конечный удел — смерть, но не телесная, а смерть самости. Есть три вида смерти: смерть тела (физическая смерть), смерть самости (рай, небо) и смерть духа (ад). Первая отворяет дверь или второй, или третьей. Вторая — духовное самозабвение, третья — духовное самоубийство.

    Мы должны стать мучениками, потому что удел наш — не просто «испытать радость», наполнить ею прежнее «я», но бесконечно увеличивать вместилище, разрывая оболочку, сбрасывая кожу, превращаясь из гусеницы в бабочку. Мы не просто «подражаем Христу» — мы «облекаемся во Христа» (Рим 13:14), «кто во Христе, тот новая тварь; древнее прошло, теперь все новое» (2 Кор 5:17), «соделались причастниками Божеского естества» (2 Петр 1:4). Как бы ни разбавлять Новый Завет, это останется: мы должны стать богами, не теряя человеческой природы, но совершенствуя ее. Этому невозможно поверить, это нельзя представить, это дико, даже кощунственно, но так сказал Бог, не мы, люди:

    «А тем, которые приняли Его (...) дал власть быть чадами Божьими» (Ин 1:12).

    «...если кто не родится свыше, не может увидеть Царства Божьего (...) Не удивляйся тому, что Я сказал тебе: должно вам родиться свыше» (Ин 3:3,7).

    «...все, водимые Духом Божьим, суть сыны Божьи; потому что вы не приняли духа рабства (...), но приняли Духа усыновления (...). Сей Самый Дух свидетельствует духу нашему, что мы — дети Божьи. А если дети, то и наследники...» (Рим 8:14-17).

    «Смотрите, какую любовь дал нам Отец, чтобы нам называться и быть детьми Божьими» (1 Ин 3:1).

    «...дарованы нам великие и драгоценные обетования, дабы вы чрез них соделались причастниками Божеского естества...» (2 Петр 1:4).

    Это намного удивительней, чем такая история: мятежный червяк получил возможность стать человеком, потому что один человек стал червем и умер червем (точней — его убили мятежные черви), чтобы червям не только простили их мятеж, но еще и помогли стать людьми. Что ни говори, расстояние между червем и человеком конечно, между человеком и Богом — бесконечно. Однако цель наша и удел — перепрыгнуть через эту бездну. Для этого надо не «стать получше», но умереть и воскреснуть, преобразиться: «Нравственность необходима; но жизнь в Боге, к которой мы призываем, просто поглощает, вбирает ее. Мы должны родиться заново. Все кроличье в нас должно исчезнуть — и то, что роднит нас с похотливым кроликом, и то, что роднит нас с кроликом ответственным, порядочным, приличным. Шерсть будет вылезать с кровью; и, изнемогши от крика, мы вдруг обнаружим то, что было под шкурой, — Человека, сына Божьего, сильного, мудрого, прекрасного и радостного» (29).

    Венец нашей славы — самозабвение. Мы должны забыть не только себя, но и саму славу. В небесной радости мы забудем и небесное наше «я»: «Каждый наполнен тем, что можно бы назвать святостью, как зеркало наполнено светом. Но они не зовут это святостью, они это никак не зовут, они об этом не думают. Им некогда, они глядят на источник» (30).

    Вот она, тайна радости «и на земле, как на небе». Всякая радость — самозабвение; если мы помним о себе, радости нет. Что бы вы ни делали, плохое или хорошее, вы все испортите, если остановитесь и взглянете на себя — блудите ли вы, злитесь ли, боретесь, поете, играете в мяч, любите кого-то или разделяете жизнь Божью.

    Забыв о себе, вы можете совершать невозможное. Хрупкие женщины поднимали грузовик, чтобы спасти своих детей. Изобретатели не спали неделями. Врачи работали под обстрелом. Больные опровергали все прогнозы, забывшись в смехе и радости (31).

    Забывшись в смехе и радости, Бог сотворил мир (всякий раз, как вам покажется, что Он принимает Себя всерьез, припомните страуса). Он так распахнут, так открыт, что, «вышедший из Себя», Он — уже Второе Лицо, и Оба Они так забылись в любви, что любовь Их — Лицо Третье. Вот и мы забудем себя на небесах; вот и наша высшая радость не принадлежит нам. Незачем больше спрашивать: «Кем я буду на небе?» Может быть, правда нас не обрадует, даже огорчит — ровно в той мере, в какой мы далеки от истинной радости. Однако святым виднее, и они говорят нам:

    «...если тот, кого ты любишь, как себя, наделен таким же благом, радость твоя удвоится, ибо ты радуешься и за себя, и за него. Если же их будет двое, или трое, или сколь угодно много, ты будешь радоваться с каждым (...). Поэтому в совершенной любви неисчислимых ангелов и святых, где каждый любит другого не меньше, чем себя, каждый радуется за каждого. Сердце наше едва ли вмещает и радость за нас самих; как же вместит оно столько великих радостей?» (32).

    ТАМ, ЗА РАДОСТЬЮ

    Итак, мы забываем себя — но забываем и радость, ибо она указует не на себя самое, а на Бога. Поймать ее не легче, чем изловить ветер. Небесный вихрь сметает нас, уносит. Он не цель, а средство — «средство передвижения», колесница Илии (4 Цар 2:11).

    Радость так хороша, что мы забываем все это и ставим ее целью. Льюис опровергает такое заблуждение, исходя из собственного опыта:

    «...можно подумать, что я хотел "восторгов", субъективных ощущений. Тут и поджидает роковая ошибка. "Восторг" возникает только в том случае, когда внимание наше и воля направлены на что-то другое. Это — отход производства. (...) Все образы, все ощущения быстро кажутся недостаточными, если мы примем их за саму радость. Они говорят нам: "Это не я! Я только напоминаю! Что ж я тебе напомнил?"» (33).

    Радость — прикосновение Божьего перста, томимся же мы не по персту, а по Богу. Сказать это можно обо всех хороших вещах. Все они — такое прикосновение, и чего бы мы ни хотели, мы стремимся к Богу. А можно ли это сказать о вещах дурных?

    Дурных вещей нет, есть дурные желания. Все «вещи» созданы Богом, а, значит, — хороши. Бога мы в них и желаем, так что даже дурные желания устремлены к Нему. Собственно, на свете и желать нечего, кроме отражений и образов Божьих. Зло не в том, что мы желаем «дурных вещей», а в том, что мы желаем меньших благ вместо больших, и для себя, эгоистично.

    Желаем мы, в сущности, лишь одного, ибо все отражает Бога, а Бог — один, не только в том смысле, что других богов нет, но и в том, что Он един, целостен. То, что разное для нас, в Нем едино. Например, для нас различны истина и милость или сердце и разум, в Боге же истина и есть милость, милость — истина; знание и есть любовь, любовь — знание. У Бога, в отличие от нас, нет качеств, которые можно выделить, отделить от Него. Я остался бы собой, если бы не был высоким, «белым» или нестарым. Все это — прибавления, а не суть. В Боге ничего случайного нет, все в Нем — суть, все едино. Качества Его — то же, что Его сущность, а, значит, каждое из них — то же, что другие.

    Из этой трудной и отвлеченной истины нетрудно сделать конкретный, практический вывод. Все хорошие вещи, к которым мы стремимся, в Боге не различны, а едины, как белый свет. Пройдя через призму пространства и времени, бесконечно единое Благо становится множеством благ. На самом же деле есть только одно, «единое на потребу» (Лк 10:42). Как освобождает повеление искать прежде всего

    Царства Небесного — не потому, что все прочее «приложится нам» (Мф 6:33), а потому, что у нас лишь одна забота, все сведено к одному, как любовь в единобрачии! Мы свободны от всего на свете, от всего мира. Остается Бог, но свобода от Него — не свобода, а смерть.

    Однако и этого мало. Райская радость, свершение наших желаний — не наша, а Божья. Она выполняет Его желания, нет — Его желание, чтобы мы стали совершенны (Бог — истинный однодум).

    На небесах (и в «небе на земле», в освященной душе) наша воля сообразна Божьей воле, не нашей. Святой получает «что угодно» — т.е. все, чего он хочет — не потому, что он знает, на какую кнопку нажать, а потому, что он хочет лишь «единого на потребу» — того, чего хочет и Бог. «Да будет воля Твоя» — верный путь к совершенной радости.

    Испытать это и доказать можно в самой обычной жизни. Действенное «да» Божьей воле снова и снова выводит нас в радость из бессмысленности, тоски, уныния или грусти. А вот если мы будем искать радости, словно она причитается и принадлежит нам, мы обретем лишь скуку, суету и пустоту. Жизнь учит, повторяя все по тысяче раз, а мы никак не поймем! Когда мы говорим: «Да будет воля Твоя», мы непременно обретаем мир и радость; когда мы умираем, мы непременно воскресаем. Святой себя не помнит от радости, если поднимет булавку для Бога. Сколько же нас учить, сколько повторять? Неверующие — не верят, верующие — не слушаются. Мы просто с ума посходили.

    А Бог все целует лягушек, все льет на нас ливнем радость, все учит играть по Его нотам ту музыку сфер, для которой мы созданы. Да, Он упорен, Он — однодум. Просит от нас, проповедует нам Он лишь одно, такое простое. Но простота эта слишком сложна для нас.

    Мы хотим многого. Он предлагает нам лишь одно. Он может нам дать лишь одно — лишь Самого Себя. Ему больше нечего дать. Больше ничего и нет. «Что зовешь Меня благим? Никто не благ, как только один Бог» (Мк 10:18). Бог — наш единственный приз, единственный выигрыш. «Вот почему бессмысленно просить Бога, чтобы Он сделал нас счастливыми на наш лад (...) Он может дать нам только Свои радость и мир, ибо других нет. Если мы не научимся есть единственный плод, который растет в мироздании, — единственный плод, который мог бы вырасти в каком бы то ни было из возможных миров, — мы обречены голодать» (34). Макдональд пишет еще круче: «Все, что не Бог, — смерть» (35).

    Человек, назвавший Себя Богом, назвал Себя и нашей радостью. Если это не так, это — самое страшное кощунство, самая страшная гордыня. Если это так, единственный Божий дар нам, людям, — Сын Божий. Он и есть наша радость, живая и определенная, а не отвлеченная, ускользающая, неверная. Нам дано ощущать эту радость, вкушать ее, пить вечность, как воду, есть волю Божью, как хлеб, облечься в Христа, а не только подражать Ему (36). Становясь частицами Христа («членами Его тела», как говорит апостол Павел (См.: Еф 5:30.), мы становимся частицами радости, входим в нее. «Войди в радость господина...» (Мф 25:23.).

    Если мы ищем «единого на потребу», конкретного Богочеловека, Самого Христа, а не какой-то радости вообще, мы обретем прочную и вечную радость. Мы не всегда чувствуем ее, но Христос — всегда с нами. («И се, Я с вами до скончания века» (Мф 28:2). Значит, и радость всегда с нами. Наше «я» зыбко, неверно, на него нельзя положиться, но если оно угнездится в великом «Я есмь», и оно, и радость его станут вечными и прочными, как Имя Божье. Вот это и есть вера.

    Верить на удивление легко, легче легкого: просто поверим Богу. Он обещает всегда быть с нами — что ж, значит, Он с нами и есть. Трудно не верить Ему. Тогда придется считать Его дураком или обманщиком; ведь если обещания Его тщетны, Он или намеренно лжет, или очень глупо заблуждается.

    Одна китайская притча повествует о том, как по стене идут трое — Истина, Вера и Чувство. Пока Вера смотрит на Истину — на то, что открыто нам и обещано, — все трое продвигаются вперед. Но если Вера обернется взглянуть, как там Чувство, и она, и Чувство упадут со стены. В нашем случае это значит, что радость — не в чувствах, а чувство радости придет лишь тогда, когда вера глядит на Бога. Льюис открыл, что «восторг» приходит, «когда внимание наше и воля направлены на что-нибудь другое». А Джордж Макдональд сказал, что «мы такие расслабленные христиане, ибо глядим на себя, а не на Христа» (37). Мы еле ползаем, потому что мы слабы, слабы же — потому, что «радость пред Господом — подкрепление для нас» (Неем 8:10), а у нас ее нет. Нет ее, ибо мы смотрим на себя, не на Христа! Как просто, однако... (не «как легко», а «как понятно», «...чисто», «...незапутанно»).

    Радость — один из «плодов духа» (Гал 5:22), Святого Духа, Христова. Всякий садовод знает, что заботится надо не о плодах, а о дереве. Чтобы обрести радость, удобряйте корень послушанием. «Не копайтесь в чувствах, делайте свое дело» (38). Поднимите хоть соломинку или приберите комнату из любви к Богу. Тогда и увидите вы небо на земле.


    1 См.: Ф. Ницше «Эллинизм и пессимизм» Рождение трагедии из духа музыки.
    2 Бесконечное бытие, бесконечное знание, бесконечное блаженство.
    3 «...Царь царствующих и Господь господствующих, единый имеющий бессмертие...» (1 Тим 6:15-16).
    4 «... если кто не родится свыше, не может увидеть Царства Божьего» (Ин 3:3).
    5 «А если Христос не воскрес, то вера ваша тщетна» (1 Кор 15:17).
    6 «Но скажет кто-нибудь: как воскреснут мертвые? и в каком теле придут? ...Бог дает ему тело, как хочет...» (1 Кор 15:35, 38).
    7 «...не бойтесь убивающих тело, души же не могущих убить...» и дальше (Мф 10:28).
    8 К. С. Льюис Расторжение брака.
    9 См.: Т. де Шарден Будущее человека: там Ф. О'Коннор взяла эту мысль.
    10 Бл. Августин Исповедь, XX , 27.
    11 Поток радости, дословно — наслаждения (лат.).
    12 См.: В Gloria дособорного текста мессы: «Славим Тебя ради великой славы Твоей».
    13 Ф. Шиллер Ода К радости ( An die Frende ). Пер. И. Миримского.
    14 См.: Горгий, 496 и далее.
    15 С. Кьеркегор Или - или.
    16 Ф. Ницше Рождение трагедии из духа музыки.
    17 См.: Ч. Уильямс Сошествие во ад; Дж. Р. Р. Толкин Хранители; К. С. Льюис Лев, колдунья и платяной шкаф.
    18 Х. Арендт Эйхман в Иерусалиме. Сообщения о пошлости зла. Нью-Йорк, 1963; М. Пикар Гитлер в нас. 1947.
    19 А. Уоттс Вот он, дух. Нью-Йорк, 1971.
    20 Аристотель Никомахова этика, I , 7.
    21 С. Кьеркегор Или - или.
    22 См.: Быт 32:30.
    23 Summa Theologiae, I, 44, 4; I, 45,I, 6-8.
    24 Дж. Р. Р. Толкин «О волшебных историях» Дерево и лист. Пер. Н. Прохоровой.
    25 Дж. Макдональд Непроизнесенные проповеди.
    26 К. С. Льюис «Рай» Страдание.
    27 К. С.Льюис «Рай» Страдание.
    28 Там же.
    29 К. С. Льюис Человек или кролик.
    30 К. С. Льюис Просто христианство.
    31 См.: Р. Моуди-мл. Смех после смеха. Целительная сила юмора. 1978.
    32 Св. Ансельм Кентерберийский Proslogium, гл. 25.
    33 К. С. Льюис Настигнут радостью.
    34 К.С. Льюис Просто христианство.
    35 См.: К. С. Льюис Джордж Макдональд. Антология, № 146.
    36 См. Пс 34:8, Откр 22:17, Ин 4:32-34, Рим 13:14.
    37 См.: К. С. Льюис Джордж Макдональд. Антология.
    38 Там же.
    Похожие публикации
    Demo scene